Н.Н.Косточкина

      

"Играем...Шиллера!" 

(сценическая версия трагедии Ф.Шиллера «Мария Стюарт», 

режиссер Римас Туминас, московский театр «Современник») 

16.06.10


Как быстро несётся время. Чем дальше, тем быстрее. Уже не год, а десятилетие пролетает, оставляя ощущение, как будто всё было только вчера… И ничего не успеваешь… не успеваешь посмотреть, прочитать, обсудить,  поделиться… Чем дальше, тем больше. После «Шиллера» всегда такое ощущение, что осталось (не увиденным, не понятым до конца, не прочувствованным полностью) больше, чем ты забираешь с собой в качестве нового впечатления. И это огромный плюс спектакля, это то, что сохраняет его живое начало, заставляет на него возвращаться и не жалеть об этом. Хочу поделиться своими новыми впечатлениями, но старое в силе: спектакль – шедевр, а Туминас – обыкновенный гений)))

 
-
 
Оказывается, спектаклю 10 лет. 1 марта 2000  - премьера. Кстати, это была первая премьера «Современника», которую я сознательно ждала, отслеживала в новостях ТВ и прессы. Спектакль, привыкать к которому я начала ещё с периода репетиций. Все предыдущие были в моей жизни уже данностью.
 
Оказывается, я смотрела «Играем… Шиллера!» всего три раза. + ТВ-запись со сценами из него.

20 апреля 2002. 24 июня 2003. 16 июня 2010. Первые два раза с 9 ряда, почти в одном и том же составе. Последний раз – чуть дальше, и с сильно обновлённой командой. Спустя семь лет. Даже не ожидала, что не была на нём так давно. Хотя две попытки до этого кончались заменой.
 
Первый раз был настоящим шоком. С первой минуты и до последней. Сильнейшее потрясение от того, что происходит на сцене. И, наверное, почти нулевое понимание содержания (исторического контекста, конкретной драматургической основы – хотя я и прочла до этого пьесу-,  метафоричности режиссёрских находок и т.п.) И это было здорово! Была сильнейшая эмоция! Был вдох без выдоха… Задержка дыхания на почти четыре часа в зрительном зале… А выдох был уже позже: всё, что попадалось о двух королевах, книги, письма, миниатюры, портреты… отзывы о спектакле как критиков, так и простых зрителей.

Второй раз исключает шок априори. Но я увидела новый спектакль. Меня поразила уже не только игра актрис, прежде всего, конечно, актрис...  меня покорила литературная основа. Шиллер и Пастернак и то, как скульптурно подчеркнул Туминас в спектакле самое главное (для него это две королевы), отсекая целые главы, акты, действия. Не стоит жалеть о них. Потому что спектакль каждый раз вызывает огромное желание перечитать книгу, и всё безжалостно отсечённое в спектакле в книге стоит на своих местах. Меня покорил поэтический текст и та тональность, та почти музыкальная партитура, следуя которой актрисы и актёры произносили тот или иной монолог. Это было ново в «Современнике». И я никогда раньше не слышала, чтобы так читали со сцены. Многие строки так и отложились в памяти – именно с той интонацией… и, кажется, с другой их читать уже невозможно. 

Третий раз…. Я минуте на десятой поймала себя на мысли, что третий раз я смотрю спектакль с точки зрения сценографии, с точки зрения предметов. Они вдруг потребовали к себе более пристального внимания, чем прежде. Глаза замечали их уже не только как фон…

-

В дальнем левом углу сцены огромное сооружение, напоминающее… крест с отсечённой верхней частью. Оставшийся маленький кусок мешает походить этой установке на букву Т и потому и вызывает вдруг у меня ассоциацию с крестом, перерубленным крестом…. Вопрос веры (религии) играет в истории Елизаветы и Марии не последнюю, если не решающую роль. Мария - истовая католичка. Елизавета – дочь своего отца, посмевшего попрать власть Папы и высвободить главу государства от прямого влияния церкви.

Елизавета: Любовь ко мне народа моего

                    Неслыханна. Так почитают Бога,

                    А не людей.

----

                   Родные ваши, госпожа Стюарт,

                   В чужих краях.  Ваш круг семейный – папство.

                   Монахи – ваши братья. До чего

                   Хитра: наследницей её назначить!

                   Чтоб весь народ мой вы ещё при мне

                   Переловили в сети волокитства

                   И юношество обратило взор

                   К  иному восходящему светилу…

 
Это же сооружение – перекладина на одной опоре - напоминает неустойчивые качели или ось весов… Именно здесь появляется спускающаяся с небес на шаткую землю Мария… Потрясающая по красоте и пронзительности сцена с люстрой….  Вообще, балансирование, шаткость, неустойчивость, двойственность… одна из главных тем как спектакля в целом, так и сценического оформления в частности. Чёрное и белое. Правое и левое. Да и нет. Юность и зрелость. Женственность и власть. Англия и .. даже не Шотландия, скорее Франция. Две стороны, две чаши весов… и выбор! Который может порой заключаться в маленькой запятой, если её нужно поставить во всем известную фразу: «Казнить нельзя помиловать».

Странное это сооружение, почти сливающееся по цвету с тёмным задником сцены, иногда вдруг совершенно отчётливо выступает из темноты. Порой напоминая своей грубостью быстро сколоченный помост для казни… А то вдруг – когда одна из двух равных (в т.ч. по силе своих мучений) королев оказывается как раз в центре перед ним, кажется, словно это жертва, несущая свой крест….непосильно тяжёлый для хрупких женских плеч.

Описывать подвешенные над сценой реальные противовесы не буду. Их не заметить просто невозможно) То, что приводит в движение маленький цилиндр, рано или поздно отзовётся в мерном покачивании и гуле огромного цилиндра в правой стороне сцены. Спрятанное в укромном (якобы недоступном для королевы Елизаветы) месте послание Марии Лестеру, переданное через Мортимера, обрушится в конце спектакля карающим мечом на голову шотландской королевы.

Елизавета: Меч поднят над моею головой,

                   А упадёт на самом деле ваша.

 

Елизавета замечает подвешенный под потолок стул, пытается добраться до него… даёт распоряжения…

Стул (служивший тайником в сцене Мортимера-Лестера) с треском падает, разлетаясь на куски и заставляя весь зал вздрогнуть, в почти документальной (по ощущению и мурашкам на коже) сцене казни Стюарт.

 

Стулья… Вот они стоят рядком в начале спектакля… вроде бы в одном стиле – чуть благороднее и изысканнее обычных (дома у себя вы вряд ли такие держите), но до трона им ещё далековато…  когда на один из них присаживается Берли, пустые вдруг заставляют подумать о прочих советниках… Этот мелковат, а этот выскочка, этот всегда с краю, а этот переставляют как пешку, куда кому вздумается… этот давно пуст… потому что тот, кто сидел на нём, теперь расстался не только с тёпленьким местечком, но и с самой жизнью. Как шатко положение при дворе.

 
Лестер Мортимеру (словно о самом себе):

                                                          Наши нравы

Известны вам? Как всем зажаты рты,

Как все трусливы в этом женском царстве!

Героев нет, и обескрылел дух,

И вся страна под башмаком у бабы.  

 
(Мортимер, кстати, и впрямь будет целовать ей ноги в одной из сцен, но может быть от того так рьяно и театрально, что он один из немногих, кто не под каблуком, а только делает вид, чтобы войти в доверие.)

 


Стулья находятся в постоянном движении. Вот мы видим зажатого между ними Мортимера со спущенными штанами. Кстати, отличная шутка от Туминаса. Ведь в книге всё гораздо целомудреннее:      

 
Мортимер, быстро вынимая письмо: «Вот вам письмо шотландской королевы. Потише, сэр! Её миниатюра!»

Лестер целует изображение и смотрит на него с немым восхищением.

Мортимер: «Теперь я верю вам».

Но я бы не торопилась критиковать за эту вольность режиссёра. У Шиллера Мортимер и Лестер долго обмениваются фразами «вокруг да около», не зная, как заговорить о главном, боясь найти в лице друг друга не сторонника, а предателя. Туминас показывает эту неудобную ситуацию почти молча. Мортимер зажат в самом «разоблачённом» виде между двумя стульями, как в ловушке… А Лестер, извлекая послание оттуда, где и сейчас провозят немало контрабанды, вынужден целовать портрет красавицы с «подпорченной репутацией», чтобы Мортимер поверил ему)))


Чуть позже, уговаривая Елизавету встретиться с Марией в Фотерингее, Лестер будет приводить аргумент за аргументом. А перед ступающей на зыбкую почву Елизаветой будут вырастать – шаг за шагом - стулья, словно вымащивая дорогу в злополучный парк.

Елизавета: Но если я ошибку совершу,

                     Виновник вы.

 
В сцене казни стулья прекрасно справляются с ролью плахи….

 

Для инсценировки исторического произведения сцена не то что не загромождена, она обставлена почти аскетически. Но! Как много говорящих предметов. Как много отсылок, грамотно распределённых в пространстве и времени, так, что они не мешают друг другу, а лишь дополняют, подчёркивают, намекают, скорее косвенно, чем прямо, скорее будят воображение или память… Вместе с Туминасом и его командой мы и с предметами немного «играем… Шиллера!»  Вот мычащий немой бастард двора вертит в руках голову дикого животного, некую маску-личину (почти параллельно с диалогом Елизаветы и Берли: «Чего народ мой хочет? Говорите. Чего он хочет?- Головы Стюарт.»),  а чуть позже мы видим, как  в лежавшую головку-тыкву вонзается нож…(Лестер: «Эй, стража! Арестуйте человека. Сейчас он мной в измене уличён. Я гнусный заговор открыл и тотчас Об этом королеве доложу.)…  и есть в этом что-то языческое…  как и в первоэлементах (вода-огонь-воздух-земля), активно используемых режиссёром на протяжении всего спектакля. Не только предмет, но и материал, из которого он сделан, может быть интересен. Вот Елизавета подставляет голову под горстку пепла… А Мария бессильно опускает снятый с головы парик в воду… «Я больше не Мария, тень Марии». Вот Елизавета с горделивой осанкой с трудом пытается усидеть на троне, опираясь своими женскими ножками на скользкие камни-валуны….Как шатко её положение, но тем изощрённее способы удержаться.  «Я не хочу в присутствии моём О женской слабости ни звука слышать. Бывает твёрд душою слабый пол.»  Вот Мария выплескивает свой гнев, подняв в воздух  столб из водяных брызг. А вот уже искажённое лицо Елизаветы и снова столб… но уже из хлебных зёрен… 

                      

Ими же она засыплет как землёй подло убитого Мортимера, может быть, жалея глупого юнца, а может быть уже готовясь внутренне совершить поступок, которого ждут от неё все…  она лихорадочно наполняет зерном хрустальные бокалы,  и нежный колокольчиковый звон раздаётся в тишине….  В спектакле много воды…она то охлаждает пыл, то проливается слезами, то переполняет чашу терпения, то утекает как жизнь… как вытечет до последней капли вода из сосуда в сцене казни, прежде чем Мария умрёт. Но сначала надо испить «свою чашу» до дна. Хрусталь - это чистота, прозрачность, открытость, но одновременно и хрупкость, непрочность, ранимость…  а в сочетании с белыми прозрачными платьями-рубашками  впечатление обнажённости, женственности, незащищённости только усиливается. Именно белым озарением спускается на хрустальной люстре под колокольчиковый перезвон Мария. Женщина неземной красоты, за которую сложили в благородном порыве свои романтические головы многие и многие мужчины. Именно в белой (чуть ли не ночной – «Когда я наконец усну спокойно?») сорочке предстаёт перед нами и Елизавета в минуту, где она больше всего раскрывается перед нами страдающей женщиной. В сцене с двумя бокалами на подносе перед нами не только королева, перед нами женщина, вышагивающая на цыпочках под «музыку» дирижирующего за её спиной Берли, вечно сующего свой нос не только в государственные, но и личные дела. «Цари – рабы своей высокой доли,  Веленьям сердца им вникать нельзя.» Сцена с бокалами одна из самых моих любимых сцен с Елизаветой.

В присутствии любовницы своей

Так осрамить меня, так опозорить

И на смех выставить! О, ни одной

Из женщин, Берли, так не предавали!

 
Как она не похожа в этой сцене – с этими её растрёпанными непослушными волосами, с этой её задетой за живое женской сущностью - на другую Елизавету.  Победившую насмехавшуюся над ней соперницу, но вместе с тем убившую и в себе что-то очень важное. В тяжёлой военной шинели, в тесной шапочке на голове, похожая на  призрак сидит она у того самого сосуда, из которого только что вытекла по капле жизнь Стюарт: «Одну меня оставьте, господа»

 

Можно было бы долго ещё говорить про костюмы, про их цвет (контрастность белого и чёрного нарушает лишь золото Елизаветинского платья да алый шарф Марии в сцене казни), про их символичность, про детали, в которых, как известно, всё! Но лучше один раз увидеть) Я лишь ещё раз упомяну двойственность как одну из главных тем спектакля. К примеру, парики!

                                                                      

Мария предстаёт пред нами с роскошными длинными локонами (кстати, locken по-немецки означает «заманивать», а манкость – одна из главных черт Марии). Но уже в сцене встречи в Фотерингее мы видим, что это- обман! Мария не в силах бесконечно уступать, ластиться обиженной сестрой у ног Елизаветы,  и срывается, показывая свою настоящую сущность – почти мужскую волю, волю узницы, в самых жестоких лишениях не лишающей себя претензий на власть. И сделать этот момент настоящей кульминацией Туминасу помогает сорванный с головы парик…
 
М: Нет, это слишком!

Е: Вот вы и показали

    Своё лицо, а были до сих пор

    Прикрыты маской.

                                         

Елизавета на протяжении всех первых сцен ходит с короткой стрижкой (почти мужской), волосы гладко зачёсаны за уши… никакой вольности… чёрный (почти мужской) костюм с бабочкой лишь усиливает её мужское предназначение (власть) в сцене встречи двух королев.  И лишь однажды (в той самой ночной сцене, когда позади уже и личное свидание с Марией, и долгий период раздумий и совещаний по поводу Стюарт со своим окружением), только однажды мы увидели Елизавету, показавшую свою женскую слабость. Но не надолго.

 
Елизавета: Кровью

                     Своей она заплатит мне за всё.

                  Готов ли приговор?

Берли:        Он изготовлен,

                   Как приказала ты.

Елизавета: Она умрёт!

                     Умрёт при нём, и он умрёт за нею.

И в следующей сцене Елизавета облачается не только в королевские наряды и королевский парик (такие знакомые нам по репродукциям из учебников истории). Она снова становится символом власти. И сама себе  приглаживает изо всех сил разлетевшиеся, выбившиеся из подчинения волосы, запрятывая самые непослушные под тугой и строгий парик. Нет женщины, есть королева? Но мы уже видели, что королева прячет за париками и костюмами…. Тут вспоминается не менее эффектный эпизод из фильма с Кейт Бланшет, где она выбеливает себе лицо и надевает всё тот же привычный по изображениям наряд, чтобы… навсегда остаться в истории королевой-девственницей. «Я замужем за Англией!»

 _

Значительно сократив текст пьесы и полностью отказавшись от первого действия, Туминас добился (пусть и шаткого!) равновесия двух королев. Шиллеровский заголовок «Мария Стюарт» уже никак не подходил происходящему на сцене действию. Дуэт двух королев был бы невозможен без дуэта двух прим, двух ярких неповторимых женщин. Игра Марины Неёловой и Елены Яковлевой стали театральным событием. Каждая по отдельности они не раз вызывали восхищение публики, но, сойдясь вместе в таком поединке, они творят просто невозможное. 

Моё зрительское сердце просто разрывается на части. Я не могу отдать предпочтение ни одной из них. То же самое происходит со мной, когда я читаю о Марии и Елизавете. Как только я начинаю смотреть на ситуацию глазами Марии, я полностью перехожу на её сторону, как только автор заставляет меня «влезть в шкуру» Елизаветы, я начинаю заболевать от одного только имени – Мария. Я ещё вернусь к ним, а пока….

 
… а пока я хочу написать о мужских дуэтах.  Раньше, кроме главных ролей, для меня выделялась особо, пожалуй, только фигура Лестера. Тогда его исполнял Игорь Кваша. И, если честно, возраст исполнителя не давал мне полностью принять Лестера как человека, сыгравшего особую роль в личной жизни Елизаветы. Ну не тянул уже Игорь Владимирович на героя-любовника. Тем не менее, в его исполнении граф Лестер в любом случае был  фигурой,  в которой сходились интересы не только двух королев с их политическими интригами, но и двух женщин (как минимум, на друга детства Елизаветы Игорь Владимирович мог претендовать спокойно). Т.о. Лестер-Кваша был частью треугольника.

Теперь роль Лестера исполняет замечательный Сергей Юшкевич… и вот ведь ирония судьбы! Возраст исполнителя снова мешает мне полностью принять Лестера как любовника Елизаветы… хотя... дело даже не в том, что при таком распределении Лестер даже на друга детства не тянет, дело не в том, что он значительно моложе…  пожалуй, Лестер-Кваши по своему темпераменту куда как более юн! Что касается Марины, то в другом спектакле она до сих пор дуэтирует в любовных сценах с ещё более юным партнёром и ничего! Замечательно! Да, думаю, дело тут не только в возрасте, но и в характере. Лестер Юшкевича определённо выпал в моих глазах из треугольника, зато составил превосходную пару Мортимеру. Илья Древнов (пылкий, сумасшедший, захлёбывающийся от эмоций) за эти годы так вырос в этой роли, что она заиграла новыми красками. Итак, Лестер-Юшкевич скорее политик, хладнокровный, расчётливый,  мало симпатичный по своим человеческим проявлениям. Вроде бы мечется  между Марией и Елизаветой, а на самом деле преследует свои кровные интересы и испытывает постоянный страх, страх быть разоблачённым. В принципе, таким он и выписан у Шиллера, чья симпатия была явно на стороне Стюарт и её сподвижников. Мортимер-Древнов -  противоположность Лестеру-Юшкевичу.

 

Л: Вы силой не добьётесь ничего.

     Опасный шаг.

М: Опасней промедленье.

Л: Нельзя, я говорю вам, рисковать.

М: Нельзя для тех, кто ей владеть желает,

      А те, кто хочет лишь её спасти,

      Не так предусмотрительны и вялы.

Л: Вы слишком опрометчивы в таком

     Нелёгком деле.

М: В деле вашей чести

     Вы слишком осмотрительны, милорд.

Л: Я вижу нас опутавшие сети.

М: Я полон духа разом их порвать.

Л: Но это безрассудство, а не храбрость.

М: Не храбрость – осторожность ваша, граф.

….

Л: Погибнув сами, мы её погубим.

М: Щадя себя, её мы не спасём.

 
 Парочка долго выясняет отношения, т.к. каждый из них ходит в маске.

 

Л: Не обижайтесь. Я вас при дворе

     Всегда встречаю как бы в двух обличьях.

     Но что из них личина, что лицо?

     Что подлинно у вас и что поддельно?

М: Хочу задать вам этот же вопрос.

 
Мортимер выдаёт себя при дворе Елизаветы за шпиона, якобы ради её интересов внедрившегося в стан врага, даже сменившего веру… соглашается на словах  на тайное убийство Марии и получает за это пост главного сторожа при ней. Но это на словах.

 
Л: Неужели королева

     Вам отдала сейчас такой приказ?

М: Она во мне ошиблась, как Мария

      Ошиблась в вас.

 
На деле Мортимер не убьёт «шито-крыто» Марию, доказав ей свою верность. Он будет настолько благороден, что даже попытается предупредить Лестера, а когда тот из страха  предаст его, Мортимер не только не разоблачит его, а своим вынужденным самоубийством даст ему шанс выгородить себя перед Елизаветой.  

Этот мужской дуэт в какой-то мере отзеркаливает дуэт женский. Кстати, среди предметов на сцене фигурирует и огромное зеркало! Искренность и несгибаемость Мортимера обрекает его на слишком раннюю гибель. Такие если и становятся героями, то только после смерти. Лестер, защищая, прежде всего, себя, защищает невольно и Елизавету, на которую он с годами так стал похож - похож своими колебаниями, промедлением, страхом сделать неверный выбор. Но эти же качества можно обозначить другими словами, гарантирующими более долгую жизнь при дворе: осторожность, гибкость, изворотливость, избирательность. Упрямство и  фанатичность (в вопросах веры) привели Марию Стюарт к казни. Природная нерешительность (и как следствие умение лавировать и избегать острых камней)  в сочетании с вынужденным у незаконнорожденной опытом  приспособленчества дали Англии королеву, правление которой многие историки называют Золотым веком)

_

В тайных делишках как Мортимера, так и Лестера зрителю не слишком осведомлённому при первом просмотре можно легко и запутаться. А вот другие два персонажа (своими противоположными точками зрения тоже составляющие определённый дуэт антиподов) с самого начала не скрывают своих помыслов. Это радеющий за немедленную казнь Марии Берли и желающий оттянуть (если не отменить) её Тальбот.  Сыгравшие на этот раз эти роли А.Кахун и Н.Попков, по-моему, уступают М.Жигалову и Р.Суховерко в другом составе.

 

Т: О королева, это Бог наставил

     Тебя к добру, послушайся его!

     Вина Стюарт искуплена страданьем,

     Пора возмездью положить предел.

     Подай ей руку, ангелом  небесным

     Спустись в могильный мрак её тюрьмы.

 
Б: Будь стойкой, госпожа. Не поддавайся

    Порыву чувств, сбивающих с пути.

    Мягкосердечье у тебя отнимет

    Возможность поступать, как ты должна.

    Стюарт нельзя спасти. Твоё свиданье

    С виновной будет походить на то,

    Как будто над своей добитой жертвой

    Ты тешилась в жестоком торжестве.

 
Личное свидание двух королев… Один видит в нём спасение, другой опасность. На самом деле, Елизавета - не ангел, но и не демон, злорадствующий над жертвой. Она – трусиха, не желающая показать себя таковой.

 
Е: Пусть всё свершится в темноте и тайне,

     А я должна остаться в стороне.

 
Е:  Деянья ужас ляжет на меня.

      Как быть, как соблюсти мне благовидность?

---

      Ах, если бы одним прекрасным утром

      Меня могли вы вестью разбудить:

      «Стюарт скончалась нынешнею ночью.»

 _

Тема свободы и несвободы сопряжена в спектакле с ещё одним мужским дуэтом. Мария в тюрьме. Но она внутренне свободна. Ей остаётся надежда. И даже смерть – лишь освобождение. И её фанатичные последователи тоже летают окрылённые идеей. Елизавета на свободе, но она в постоянном страхе и напряжении, в ожидании худшего. И её подданные тоже. Чем дольше она выслушивает советы своих приближённых, тем больше осознаёт, что решать всё всё равно придётся одной. В сцене подписания приговора с ней остаются только двое. Маленькие люди. Бастард двора (замечательно исполнявшего эту роль Диму Жамойда сменил талантливый Е.Павлов). Немой юродивый. Которому дозволено то, что не дозволено многим (как он целует ей пальчики, примостившись у её ног в одной из первых сцен). Юродивые всегда ассоциировались с людьми божьими. Может быть потому, подписывая приговор, который ей так не хочется подписывать, Елизавета опирается на костыли. Ими-то и управляет снизу юродивый бастард двора. Отдаёт же этот документ Елизавета другому маленькому человеку. Вильям Девисон (К.Мажаров) – простой слуга – должен решить, что делать с подписанным приговором. Пустить его в ход, или придержать и спрятать до поры до времени. То, на что не может решиться королева, должен решить он.

 
Елизавета: Бумагу эту

                   Прошу вас взять обратно. Отдаю

                   Её вам в ваши собственные руки.

 
                   Да, сэр! Господь великую судьбу

                   Влагает в ваши немощные руки.

                   Молитесь же, чтоб он вас просветил.

_

 
Да…  хотим мы или не хотим, в силах или нет, каждый из нас рано или поздно должен принять то или иное решение в жизни. И каждое из них определяет судьбу. И нашу. И чужую. Что уж говорить о королевских решениях! А может быть всё наоборот? И есть какая-то неведомая нам Судьба, Рок, Провидение, которые и определяют те решения, которые мы озвучиваем или исполняем?! Вопрос…

Как известно, две противоборствующие королевы состояли в переписке, но ни-ког-да не встречались ни в Фотерингее, ни в каком-либо ином месте. Вероятно, Шиллер прав, когда говорит устами своих героев:

 
Берли:  Стюарт осуждена. И голова

             Её под топором. Не подобает

             Владычице на голову смотреть,

             Которую отрубят. Эта встреча

             Равна помилованью. Вслед за тем

             Мария станет неприкосновенной.

 
Лестер: Я хитростью склоню её к свиданью

              С соперницею. В этом Берли прав.

              Ей свяжет руки личное знакомство.

              Казнь невозможна, если их свести.

 
Вероятно, он прав! Но он прав и в том, что, выдумав сцену свидания, он показал нам, что эта встреча всё же ни-че-го не изменила. Обычно мы злимся на авторов, которые допускают вольности в изображении реальных событий, обычно мы злимся на режиссёров, которые вольно обращаются с классическим текстом. Но и Шиллеру за его выдуманную встречу, и Туминасу за его сценическую версию оной мы можем быть только благодарны.  Ведь Фотерингей и стал теми весами, на чаши которых  режиссёр вслед за автором бросил судьбы двух соперниц.

 
Елизавета (небрежно): Да, нас свести вдвоём желанье всех.

  

 
Марина Неёлова и Елена Яковлева. Я обещала вернуться к этому дуэту. Когда смотришь спектакль в третий раз, происходит ещё одна вещь: всё, что ты видел раньше (при первых просмотрах) всплывает в памяти и добавляется к тому, что видишь в данную минуту. И ты уже не можешь отделить одно от другого. Поэтому  у тех, кто смотрит спектакль несколько раз, в итоге внутри живёт какой-то «франкенштейнчик» (назову этого «монстрика» ласково),  странное создание из разных кусочков (сюда же можно добавить впечатления от книг, фильмов и т.п. на эту же тему), странное, но живое…

Добавилось несколько новых штрихов и на этот раз:

 _

 
Елизавета: Боюсь красавиц при своём дворе:

                   Они затмили бы мою невзрачность.

 
Семь лет назад эта фраза могла восприниматься только кокетством. Так напрашиваются на комплимент красивые женщины, чтобы лишний раз убедиться в своей непревзойдённости. Туминас уровнял соперниц не только за счёт отказа от значительной части текста, но и своим выбором на роль Елизаветы такой актрисы как Неёлова. Именно она начинает и заканчивает спектакль. Именно её «невзрачность» предстояло затмить красавице Марии.

 
Лестер:     Я в мыслях сопоставил вас обеих.

                  Как я хотел бы радость испытать

                  Тебя с Мариею увидеть рядом!

                  Победой насладишься ты вполне.

                  Пусть со стыдом тогда она увидит,

                  Насколько всем её ты превзошла,

                  Фигурой так же, как умом и сердцем.

 
Елизавета: Она моложе.

Лестер:     Я бы не сказал.

             

Семь лет назад я, как и Лестер,  не согласилась бы с тем, что та моложе… Настолько Елизавета Марины была хороша, и чем больше художники по костюмам пытались подчеркнуть её мужское начало, тем больше пробивалось через эту броню неистрибимая женственность, сексуальность, манкость… Марины Неёловой. Но она была и у Елизаветы Английской!

Вообщем, Лестер (отступая от Шиллера) не столько льстил Елизавете, сколько констатировал факт. Тогда. Но и на этот раз его слова не воспринимаются подтекстом. Только… только уже отчётливей врезается вторая строчка.

 
Лестер:     Я бы не сказал.

                  Но, может быть, её страданья старят.

 
Конечно, обе актрисы не помолодели. Не постарели, нет. Но… появился «след страданий». Тогда Мария была такой, как будто только вчера попала в темницу к Елизавете. Сегодня есть ощущение, что она просидела в этой тюрьме уже десяток лет (именно столько идёт спектакль). Такое же ощущение от Елизаветы. Как будто все эти десять лет она каждую ночь не может уснуть, мучаясь невыполнимой задачей.

 
Берли: Между тобой и ей не будет мира.

            Будь жертвой или нанеси удар.

            Но жизнь её есть смерть твоя, запомни,

            И только смерть её есть жизнь твоя.

 
В результате не только в этой фразе Лестера, но и во многих монологах королев несколько сместились акценты.  Неёлова со свойственным ей бесстрашием не боится иронизировать над возрастом Елизаветы (и над своим?!). К примеру, есть один кусочек, где, сравнивая себя с Марией, Елизавета произносит следующие слова и на фразе «и я ничуть не хуже бы могла» резко раздвигает ноги… 

Раньше акцент был на слове «могла», сегодня отчётливей замечаешь частицу «бы». Раньше вопль «все - сластолюбцы, все беситься рады» был криком ревности, теперь концовка «а тем, что надо чтить, не дорожат» звучит горькой усмешкой опыта и мудрости.

 
Е: Мария не считалась с общим мненьем.

    Она жила, не ведая ярма,

     Которое я на себя надела.

     И я ничуть не хуже бы могла

     Без рассуждений радоваться жизни,

     Но предпочла ей королевский долг.

    Вся цель её – быть женщиной, и этим

    Она завоевала всех мужчин.

    Все – сластолюбцы, все беситься рады,

    А тем, что надо чтить, не дорожат.        

 
Если говорить о тексте, то… мне показалось, что стало меньше поэзии и больше прозы. Я уже писала про особую «музыкальную партитуру», про особую запоминающуюся манеру произносить поэтический текст. Вспомните хотя бы «Что плачете вы? Радоваться надо…» В этом монологе, пожалуй, всё осталось по-прежнему, многие другие произносились в более привычном ключе. С одной стороны, от этого терялась какая-то возвышенность, с другой стороны,  какие-то кусочки становились более «присвоенными», своими. Ведь в жизни мы не говорим стихами.

 _

Е.Яковлева не раз замечала в своих интервью, как в начале своей работы в театре часами простаивала за кулисами, наблюдая за тем, как играет на сцене Марина Неёлова, учась у неё. Ольга Дроздова в свою очередь не стесняется признаваться, что до такой степени восхищалась Неёловой, что откровенно копировала её на первых порах. В этом Яковлеву упрекнуть трудно. Но… как супруги, прожившие рядом долгую жизнь, иногда становятся очень похожими друг на друга, так и две королевы на этот раз показались мне похожими… своим безумием.  Причём, сцена с подписанием приговора у Елизаветы стала спокойнее. Раньше Неёлова чуть ли не на физиологическом уровне показывала изменения, происходящие в человеке, который, лишая головы другого, лишается разума сам. Сбивчивая речь, переходящая в ненормальный смех, лихорадочно блестящие глаза, сменяющиеся тупым безразличным взглядом…. Измученная манией преследования… «Везде она. Мариею Стюарт зовётся каждое моё несчастье.» Эта сцена всегда была одной из кульминаций в спектакле. Е.Яковлева, словно не желая уступать, закончила настоящим безумием сцену в Фотерингее. Начавшаяся с заискивания:

 
М: Вы Божьей волей избраны, сестра,

      На царство и увенчаны победой.

      Чту божью власть, возвысившую вас. (падает на колени)

      Теперь и вы великодушны будьте,

      Дозвольте не валяться мне в пыли.

      Мне протянииииите  царственную руку,

      Сестре в несчастье помогите встать.

 
Сцена эта переходит в ярость:

 
М: Нет, это слишком!

 
Причём и тут интересны детали. Елизавета стоит неподвижно, как скала. Мария,  подползая на коленях, касается руками подола платья Елизаветы и целует его. В этот момент она само смирение. А Елизавета, словно оттаивая, протягивает в её сторону руку и даже раскрывает ладонь над её головою (жест, если не ласкающий, то обещающий защиту). Но как только Мария сбивается на старое, Елизавета, словно очнувшись, тут же убирает ладонь во внутрь рукава… сближение снова становится невозможным. А на словах «вот вы и показали своё лицо, а были до сих пор прикрыты маской» Елизавета стягивает с себя перчатки, долго… с каждого отдельного пальчика. Как она уже делала это в одной из начальных сцен (с таким же подтекстом разоблачения). Так жест сопровождает слово.

В этом последнем спектакле Яковлева чуть-чуть не рассчитала с местом, и когда потянулась к краю подола, сколько ни старалась, как ни прогибалась, никак не могла дотянуться до него и поцеловать. И - как ни странно - это только обострило ситуацию. Между ними так и осталась пропасть. А далее, словно рассвирепев, Мария выдала монолог, соперничавший по безумию с монологом Елизаветы в сцене подписания казни («Пусть я и грешила, Как смертная, по молодости лет, Но я своих ошибок не скрывала.»)  Раньше Яковлева произносила его совсем иначе, но в книге, в книге есть тому оправдание:

 
Тальбот (обеим королевам):            О Боже! До чего вы довели!

                                                               Где ваша сдержанность, покорность леди?

 
                                                               Она в неистовстве и раздраженьи.

                                                               Прости, прости не помнящей себя.

 
Лестер (стараясь увести Елизавету): Не слушай одержимой. Прочь отсюда.

             

А вообще, Мария и Елизавета, конечно, невозможны одна без другой. И Туминас не зря поместил на сцене огромное зеркало. Вглядитесь пристальней и вы увидите, как они похожи и не похожи друг на друга одновременно. И даже на поклонах они выходят как сёстры-близнецы, в одинаковых тёмных платьях с белыми шапочками на головах. Только одна смиренно держит руки с распятием впереди себя, а другая гордо по-королевски закладывает их за спину. Две стороны одной медали. Две героини одного романа. Вернее, трагедии.

 

Одна из главных тем спектакля - двойственность. И в смысле взаимосвязи всех вещей. Бросишь камушек на одном берегу реки, волна от него достигнет другого. И в смысле единства и борьбы противоположностей…. Но при всём при этом спектакль Туминаса, конечно, об одиночестве. Об одиночестве в жизни. Об одиночестве в любви. Об одиночестве во власти. Об одиночестве перед смертью. И перед Богом. Возможно, короли ещё более одиноки, чем все остальные люди.

 
Елизавета: Тот не король, который угождает,

                   Расположенья ищет, ждёт похвал,

                   Но только тот, который поступает

                   Как хочет, одобренья не ища.

Мне всегда нравились эти слова, но в этот раз я вдруг отчётливо услышала, что именно им предшествует фраза, которой потом кончается спектакль:

 
Елизавета: Одну меня оставьте. У людей

                   Опоры не найду я в этом деле.

                   Что мне внушит он, то я и исполню.

 
Елизавета в конце концов подпишет приговор, но так и не сможет уснуть спокойно….

 
Придёт ли наконец сегодня вечер,

Или остановилось и стоит

На небе солнце, удлиняя пытку?

 

Одну меня оставьте….

 

«Я бы хотел, чтобы спектакль возвращал ощущение тоски по детству. Ощущение детства связано с ощущением сиротства: нам кажется, что нас окружают друзья, учителя, родители, весь мир — но одиночество уже прорастает, оно неизбежно. В детстве мы подсознательно ищем шкаф, подвал, кладбище, чердак, содрогаясь от воображаемых опасностей — это природа, думаю, готовит нас к одиночеству. В детстве мы ищем страх, не осознавая, что нас таким образом природа уже начала учить и готовить к грядущему одиночеству. А одиночество — к смерти». (Римас Туминас)

Фотографии и рецензии к спектаклю:
http://www.sovremennik.ru/play/about.asp?id=19
http://www.sovremennik.ru/play/photos.asp?id=19&photo=1
http://www.neelova.ru/theatre/playing_schiller/