Н.Н.Косточкина
«Пять вечеров» 

по пьесе Александра Володина, режиссер А.Огарев, 

московский театр «Современник» 12.03.06


      

- «Пять вечеров»?

После моей первой пьесы «Фабричная девчонка», обруганной и захваленной, пьеса «Пять вечеров» казалась мне незначительной и несоциальной. < …> Когда на прогоне спектакля мне дали рулончик билетов для знакомых, перед входом в театр я, смущаясь, предупреждал: «Не стоит смотреть, это случайная, маленькая пьеса, не получилась…»

(Александр Володин)


Знаешь, очень трудно написать, про что это… Ни про что! И про все! Одновременно!

Знаешь, как про снег за окном… Он идет себе и идет, а ты смотришь… Снег как снег… а ты смотришь…

Ничего особенного… и волшебство!


Да, очень трудно написать, про что это…

Про жизнь… какая она непонятная, какая иногда печальная… какая простая, как дважды два… и какая непостижимая… как любовь…

Про жизнь, да! И про любовь! Наверное, по правде говоря, это должно быть всегда рядом – жизнь и любовь. Но… если по правде, это так редко удается, чтоб всегда рядом… жизнь и любовь! Иногда жизнь такая длинная – длинная… из работы, забот, уборок, бигудей, разговоров, молчаний, недосказанностей, разочарований, провожаний, воспоминаний, встреч, не тех, не тех встреч, а потом опять ожиданий… чего, кого, зачем, для чего… для того, чтобы не зря… эта длинная – длинная жизнь… для того, чтобы хоть чуть-чуть Любви!

Целых 5 дней! Нет, 5 дней никто не даст! Дни будут заняты работой, заботами, разговорами, бог его знает, чем они будут заняты…

Но будут еще вечера! Целых пять… После долгой-долгой жизни в ожидании этих пяти вечеров…


Знаешь, действительно, маленькая пьеса…

Первый вечер… второй… третий… ну, понятно… пять вечеров…

Страничек по десять на каждый.

А когда смотришь… кажется, такая длинная.

Ведь, все же ясно, как божий день… с самого начала ясно, что будет в конце… чего тянуть!

Но в этом-то и секрет! Сколько бы ты ни смотрел в окно, снег не станет падать быстрее или медленнее…

Жизнь не кинопленка, ее нельзя прокрутить… ее можно прожить…

День за днем…

Вечер за вечером…


Они и живут у тебя на глазах:

Он и Она

и еще будущие Он и Она

и еще рядом с ними отдельно Она

и отдельно Он

Вот и все герои. В смысле герои пьесы/спектакля….

Потому что так-то они не герои. Хотя это как на то посмотреть, конечно…

Вообще-то у них имена есть и фамилии, как у всех людей…

Но что из того, что Он – Ильин, а Она – Тамара?

Важнее, что Ильин – Он, а Тома – Она!

И что ОНИ не могут друг без друга.

Ясно, как божий день. С самого начала…

Но нужно прожить вместе с НИМИ …

Чтобы понять, что эта история началась задолго до этих пяти вечеров и кончится еще нескоро.

А вообще-то это… знаешь про что?

Про окно!

Такое маленькое окно… оно там высоко где-то… между небом и землей… Голову задирать придется! Ну, чтоб его увидеть…

Идешь такой, усталый по жизни… темно как-то, неуютно…ничего не видно… все серое… улица, тротуар, деревья, дома… одинаковое все какое-то… призрачное… неживое…

… идешь, ни о чем не думаешь…. ничего не хочешь… и вдруг….

Там наверху – окно!

Маленький прямоугольничек света!

Глаз не оторвать! Манит!

И все меняется….

У человека всегда должно оставаться маленькое окошко…

Хуже беспросветности ничего нет.

(кто-то)

Когда я узнала, что в юбилейный будут ставить Володина, ужасно обрадовалась, потому что… Володина!

Володин – один из тех авторов, кто родился на той же волне, что и «Современник»… Послевкусие войны, предвкушение свободы… искренний, неумеющий притворяться и врать… неумеющий смолчать… стыдившийся несовершенства… как ребенок наивный… и мудрый… тоже как ребенок… которому не нужны условности… простой и сложный одновременно… и совершенно отдельный.

Любимые мои строчки его:

«Никогда не толпился в толпе.

Там толпа— тут я сам по себе.

В одиночестве поседев,

по отдельной иду тропе.

Боковая моя тропа!

Индивидуализма топь!

Где ж толпа моя?

А толпа

заблудилась средь прочих толп.»

Когда я узнала, что в юбилейный будут ставить Володина, ужасно удивилась, потому что… Володина!

Кто в последнее время помнит о Володине?

Конечно, помнят, и будут помнить. И его «Осенний марафон» и «С любимыми не расставайтесь», и «Старшая сестра», и «Дочки-матери» долго еще не сойдут с экранов… Как и «Пять вечеров»… Есть фестиваль его имени. И туда привозят спектакли по его пьесам. Недавно вышла вторая часть книги воспоминаний о нем… И все-таки, и все-таки, и все-таки…

Он, по-прежнему, отдельный. Совсем отдельный.

И взяться за его пьесу… тут нужна особая смелость. Потому что надо услышать его интонацию. Одна неосторожная нота… и все пропало!

- Как тебе спектакль? – спросила я свою подругу в антракте.

- Атмосферный!

Как это правильно! Спектакль по Володину не может быть другим.


Когда я узнала, что в юбилейный будут ставить Володина, мне стало ужасно любопытно, кто у нас такой смелый режиссер? И кто сыграет?

Когда я вошла в зал и увидела еще едва заметные за полупрозрачной сеткой декорации, мне полегчало… пьесу Володина не будут играть «под куполом цирка» или в кожаных куртках и бейсболках…

Декорации, едва заметные пока в приглушенном свете, обещали вполне классическую постановку в лучших традициях русского психологического театра.

Не знаю, почему, но мне легче представить себе «модернизированного» Островского, чем Володина… Может, потому что спектакль – атмосферный. А атмосфера складывается – как из кубиков – из этого вот фонаря, один плафон у которого по какой-то причине отсутствует, из этого почтового ящика («Всю войну с ней переписывались. Издать – целый том.»), из этой чугунной решетки какого-то сада или двора, из этого дерева, одинокого голого дерева, на ветки которого тихо падает снег…

А еще…Окно!

Такое маленькое окно… оно там высоко где-то… между небом и землей… Голову задирать придется! Ну, чтоб его увидеть…

Идешь такой, усталый по жизни… темно как-то, неуютно…ничего не видно… все серое… улица, тротуар, деревья, дома… одинаковое все какое-то… призрачное… неживое…

… идешь, ни о чем не думаешь…. ничего не хочешь… и вдруг….

Там наверху – окно!

Маленький прямоугольничек света!

Это привет от Володина!

Стыдно быть несчастливым!

Я побежден самим собой.

Устал. И небо угасает.

Пора уже, пора…

Постой

Вгляделся вдаль – а там светает.


Свой крест все тяжелей нести.

А память свод грехов листает.

Жизнь прожита, почти…

Почти

Вперед вгляжусь – а там светает.

Прошли и высохли дожди,

Снег падает и снова тает.

Казалось, темень впереди.

Но вот вгляжусь – а там светает!

(Александр Володин)

А знаешь, как его зовут? А то Ильин да Ильин….

Сашей его зовут. Александром.

Как Володина.


Ильин (глядя в окно). Вот это был наш собственный переулок. Наш персональный кинотеатр. И наше личное небо. Какое небо, а? Зима, ночь, а оно синее, хоть ты разорвись! Нет, опасно возвращаться на те места, где ты был счастлив в девятнадцать лет!

Вот видишь… Это еще про возвращение. Туда, куда всю жизнь мечтал вернуться. Туда, куда всю жизнь вернуться боялся.


Ильин. А знаешь, сейчас еще не поздно: что если взять да и правда сходить! Может, она еще здесь живет?


Опасно возвращаться на те места, где ты был счастлив в девятнадцать лет. Все точно такое же, как и прежде…

Только тебе уже не девятнадцать. Война. Да и Гулаг был, но это отдельный разговор...

Ты что, правда, веришь, что это про Володина?

Всё ещё, хотя и реже

Снятся сны, где минный скрежет

И разрывов гарь и пыль.

Это – было, я там был.

Но откуда – про глухие

Стены, где допросы, страх,

Сапогом по морде, в пах?..

Я там не был! Но – другие…

(Александр Володин)

Эта история про неизбежное. С самого начала ты знаешь, чем все закончится, ты знаешь, что следующей фразой будет…


Ильин. Я скоро вернусь. Схожу и приду.


Ты знаешь, что в следующей сцене вместе с Ильиным ты окажешься в том самом доме с окном… Там, где еще до войны, («Сколько я здесь не был, лет семнадцать?») наш герой снимал комнату. Там, где жила его первая любовь. Его Звезда!


Из окна чужой квартиры…квартиры случайной знакомой… где раскрытый патефон, где вертится пластинка, где еще неделю назад он никогда не бывал, а теперь вот сидит на тахте и слушает Зою про то, что «одной-то вообще жить лучше. Мужчине надо то носки покупать, то мясо, то четвертинку»… и тут же без остановки «Вот, скажи, что такое любовь?» - «Неизвестно» - «Любовь… это электрический ток»…

… из окна этой чужой квартиры он увидел то, другое… Окно!

И все уже ясно, как дважды два…


Ильин. Я скоро вернусь. Схожу и приду.


Сегодня он уйдет, а на третий вечер в «Гастрономе» на углу Литейного и Пестеля Зоя поднимет трубку, чтобы услышать:


Ильин. Зоя? Приветствую, Саша. Я обещал к вам зайти. Простите, не могу… Нет, и завтра не смогу. И потом.


Потому что эта история про неизбежное возвращение. Туда, куда всю жизнь мечтал вернуться. Туда, куда всю жизнь вернуться боялся.


Зоя. Ведь он сам не соображает, что ему нужно! У него про вас еще воспоминания юности, вот что его волнует! А я виновата, что он тогда познакомился не со мной, а с вами?


Ни в чем она не виновата. Никто не виноват. Просто с самого начала ясно, что первый вечер в этой истории, которая началась задолго до этих пяти вечеров и кончится еще нескоро, Ильин и Тома проведут опять вместе. В той самой квартире с двумя комнатами (одна побольше, другая поменьше), каждый на своей половине…


Ильин. Тома…

Тамара не отвечает.

Тома…

Тамара молчит.

Тома!..

Пауза.

Тамара. Что?

Ильин. Не спишь?(Пауза.) А я тебя вспоминал. А ты?

Тамара. Первое время вспоминала.

Ильин. А ты мало изменилась.

Тамара. Не болтай. Довольно уж, мне на работу рано.

Ильин. Спокойной ночи.

Тамара. Спокойной ночи. (Гармаш и Яковлева произносят эти обычные слова как молитву, как заклинание, как признание в единственной на всю жизнь Любви…)

Глупо, да? Ужасно глупо… Чего они ждут? Чего они тянут?

Да что мы с тобой понимаем!

Зима, по вечерам валит снег. Он волнует сердце воспоминаниями о школьных каникулах, о встречах в парадном, о прошлых зимах…

Жизнь – это такое воспоминание.

(Александр Володин)

Огромные снежные шары выкатываются на сцену… Что это?

Все прошлые зимы? все старые воспоминания? время, спрессовавшееся в один большой снежный ком?

Ты знаешь ответ?

Я – нет…


Казалось, жалкой жизни не стерпеть:

Тогда уж лучше кувыркнуться с кручи.

Казалось, если несвобода – лучше

Совсем не жить. Тогда уж лучше смерть.

Но самого себя смешной осколок –

Живу, бреду, скудея по пути.

Я знать не знал тогда вначале, сколько

Смогу, приноровясь, перенести.

(Александр Володин)


Он перенес многое, потому что… у него была Звезда. Она озаряла его жизнь.

Зоя. Что же вы тогда расстались, если она такая звезда?

Ильин. Не удовлетворил высоким идеалам.

Зоя. Значит, отставку получил?

Ильин. Нет, по собственному желанию. Причем все заочно, в письменном виде.

Глупо, да? Ужасно глупо…

А я думаю, она – Звезда не потому, что красавица была, каких теперь нет. Ну, в смысле, не только поэтому.

Просто – Идеал!

Тогда еще идеалы у людей были. И принципы.

И это были не просто слова.

Принципы отстаивать приходилось.

А идеалам соответствовать…

Иногда на это уходила целая жизнь…

Как долго прожил в темноте,

Уединился ото всех!

Где были те дожди, и те

Снега, и свет, и женский смех?

(Александр Володин)


-Есть женщины Тургеневские, есть женщины Чеховские, а есть – Володинские. Какие они - в жизни и в пьесах?

-Волнующие.Ведь в пьесы они приходят из жизни, у меня пьесы личные, как жизнь. Знаешь, что волнует меня в любой женщине? Я преклоняюсь перед ней как перед чудом. В женщине есть мелодия, должна быть, иначе она – не женщина. Мне всегда кажется, что чудо-женщина беззащитна. Вот и получается, что любовь – это жалость и преклонение. Я всегда очень сильно любил.

(Александр Володин)


Как сыграть Тамару? Как сыграть жалость и преклонение одновременно?

Ты знаешь, как сыграть Звезду, работающую мастером на «Красном треугольнике»?


Конечно, я вижу на сцене Елену Яковлеву, Как впрочем, и Гармаша.

Они называют друг друга Томой и Сашей.

Неважно.

Неважно, что, читая пьесу, я и Тому и Сашу представляла совсем другими…


Важно другое…

Важно, поверю ли я, глядя на эту пару, что Тома и Саша могли бы быть и такими?

Важно, поверю ли я сразу в то, что…

У нее, кроме него, никого никогда не было!

Знаешь, я верю.


Володин так здорово умел писать про женщин, что на месте режиссера я ни за что бы не стала менять то, что он написал…

Лучше – не придумаешь.

Во всяком случае в сцене их встречи я не поняла, зачем режиссер усадил героиню штопать какую-то кофту.

По-моему, когда Тамара (как у автора) сидит вечером за столом одна и накручивает волосы на бигуди… это больше похоже на правду. Она не сразу открывает, потому что никого не ждет…

Хотя все это время, все эти семнадцать лет, которые она живет с племянником (Славик очень способный мальчик, учится в Технологическом… как Ильин!), так и не выйдя (тоже из принципа!) замуж, все эти годы… она только и делает, что ждет…

И вот в один прекрасный вечер он приходит…

А она не хочет впускать странного незнакомца…

Он протягивает паспорт…


Яковлева падает навзничь. Теряет сознание.

Мне ближе Володинская ремарка:

Присела на стул тут же, у двери. Потом, забыв вытащить бигуди, молча открыла дверь.


Вот так. И после несуразной встречи опять эти несуразные речи про «как жизнь, настроение, трудовые успехи?» с дурацкими ответами типа «Я лично неплохо живу, не жалуюсь.»


Но потом. Когда он чуть не ушел. Опять. А она все-таки его удержала. Или он себя удержал, зацепившись за первую часть ее фразы и пропустив мимо ушей вторую:


Тамара. Постель чистая, только сегодня постелила. Не знаю, решайте сами, я вас уговаривать не собираюсь…


Но потом… Тамара закрыла за ним дверь, села на скамеечку у кровати, привычно вскинула руки к волосам, тронула торчащие бигуди, посмотрела в зеркало и охнула от стыда. Одну за другой вытащила бигуди, швырнула их в стенку.


Володин так здорово умел писать про женщин, что на месте режиссера я ни за что бы не стала менять то, что он написал…

Тем более, что чуть позже Яковлева все-таки появилась на сцене в бигудях, только тогда они не играли никакой уже роли.

Вдруг, совсем неожиданно, насквозь, тебя пронзит ощущение, что кто-то тебе дорог или что-то хорошее произошло в твоей душе или в душах близких. Счастье – это такое пронзительное мгновение.

(Александр Володин)

Тамара.(Вдруг, очень просто) Какой был бы ужас, если бы я за кого-нибудь вышла замуж!

Ильин. Что?.. Что ты сказала?..


Так закончился их второй вечер.


А еще это очень красивый спектакль.

Просто смотришь и получаешь огромное наслаждение от того, что ты видишь.

Это не какая-нибудь там изысканная красота.


Знаешь, какая это красота?

Это когда тебе что-то кажется необыкновенно красивым только потому, что это навевает воспоминания о каком-то другом времени… Когда деревья были большими!


Ильин. Видишь, как хорошо. Когда на столе белая скатерть и цветы – неловко быть мелочным, грубым, злым. Скатерть должна быть со складками от утюга: они пробуждают воспоминания детства.


Да, это еще спектакль о том времени! Странно, я вроде тогда еще не жила, а почему-то помню его. По осколкам, еще доставшимся мне? По рассказам, по книгам, по кинофильмам? А может, это вещи, которые живут дольше людей… и напоминают о тех временах, в которые ты вроде бы и не жил!


Вообще, удивительная работа художников. Всех. И декорации, и свет, и костюмы… все вместе это дает необыкновенное ощущение красоты пережитых когда-то, а потому откликающихся теперь счастьем мгновений.

Белая скатерть со складками от утюга и желтые солнышки мимозы в прозрачных банках… - Праздник!

Василькового цвета блузка… - Глаз не оторвать! Утонуть можно!

Смешные шаровары, свитерок с оленями, шапочка, шарфик…


Знаешь, какая это красота? Это когда любишь какие-то места или вещи просто за то, что они были свидетелями твоего самого большого счастья…


Шарфик… (когда читала, почему-то представляла себе такой нежный шифоновый шарфик. А шарфик- обыкновенный вязанный, зимний. Но… она была в нем на катке! Вместе с ним. В смешной шапочке и шароварах! Красивая, помолодевшая, с розовыми щечками от мороза… Девочка! Как когда-то до войны? Когда согревались в парадном?)


Третий вечер закончился расставанием.


Ильин. Пора. (Снял со стены Тамарин шарфик, сунул в карман.)

Слава. Это тети Томы.

Ильин. Не важно. (Оглядывается.)


Слава. У нее, кроме вас, никого никогда не было! В таких случаях надо хотя бы попрощаться!..

Перестал понимать: как жить? Что делать? Ради чего? Едва слышу, что кто-то все это знает и у него все в порядке,- скорей бегу спросить: почему у вас все в порядке? Как вы этого добились?.. Но у каждого свои причины, а мне ничего не помогает. А может быть уже пора опускаться? Но долго опускаться скучно. А может быть пора уже стать мудрым? Так я - с удовольствием! Но в каком смысле? Что мне надо мудро понять? Как жить, что делать, ради чего? Но ведь именно этого я и не могу понять!

(Александр Володин)

Это рассказ про неприкаянность. Про мучительные вопросы. Про поиски ответов. Про время, которое на эти вопросы и ответы уходит. А неприкаянность остается.

Глупо? Возможно… А может и нет. Если это, действительно, важно.

Тамара. Саша, что с тобой?

Ильин. Со мной? Ничего.

Тамара. Скажи, Сашок, я пойму.


Вообще-то, они мучительно трудно разговаривают. Им трудно найти слова.

И это понятно…

Если вы когда-нибудь любили, то знаете, наверное, что слова тогда становятся малы. Чтобы выразить счастье – малы! Чтобы горе – малы! Спросить – трудно! Потому что… разве и так не понятно? Зачем спрашивать? А раз надо спрашивать, значит, может быть непонятно? А тогда зачем? Ведь все равно понятней не станет…

Когда любишь, мало говоришь о любви. Не за чем говорить.

Когда любишь, - чувствуешь! Когда начинаешь говорить, начинаешь сомневаться…

За всю пьесу они ни разу не сказали друг другу о любви.

Другим об этом сказать легче. Зое. Тимофееву. Славе. Кате.

Друг другу – невозможно!

Все, что они говорили друг другу – или почти все!- отнимало у них лишние минуты их долгожданной встречи.


Тамара. Вы-то как живете? Добились, чего хотели?

Ильин. Добился – не добился… Как смотреть.


Он соврал. Хотел идеалам соответствовать? А потом мучился. И понял, что врать не умеет. Себе. А ей тем более. Да и идеалы другие, на самом деле. Решил еще раз. По-честному. Но признаться было стыдно. Опять хотел как-то красивее в ее глазах… А она тоже притворяться не умела! Почувствовала, что что-то не так.


Тамара. У тебя что-нибудь случилось?

Ильин. Странный все-таки народ. Неужели обязательно должно что-нибудь случиться? А!.. Послушай, Тома! Давай-ка оторвемся, поплывем куда-нибудь на Север. Я же шофер первого класса. Вот права! А? Стал бы я для тебя хуже или нет?

Тамара. Не знаю…

Ильин. А, не знаешь!

Тамара. Для меня ты не стал бы хуже!.. Только, понимаешь, человек должен делать все-таки самое большое, на что он способен.


Думаешь, это про то время? И сейчас такие вопросы никого не мучают? Тогда тоже не всех такие вопросы мучали…

Но неприкаянные были, есть и будут… всегда!

Я уже говорила, что это очень короткая пьеса. И безумно длинная по ощущению.

Ну вот четвертый вечер… На что ушел четвертый вечер?

Чтобы, рассказывая Тимофееву про то, какой Саша талантливый, хоть и неуравновешанный, и безалаберный, еще раз убедиться в том, что ей абсолютно все равно, инженер он или шофер? Рассказывая ему про свою одинокую жизнь, сжаться внутри от мысли, что он ушел…

Неужели она не чувствовала, что он здесь же, в соседней комнате? А может быть, чувствовала? И говорила не стесняясь, что готова бежать за ним, не считая это унижением.

А он? Услышав от Тимофеева «Беги за ней, валяйся в ногах», он отвечает «Исключено». Почему? «Видишь ли, есть женщины с ямочками на щеках, есть без ямочек. Тамара – единственная в мире с ямочкой на одной щеке».

Но почему же он уходит в ночь?

Потому что есть такое слово «Поздно». И когда остается всего один вечер, очень важно не опоздать!

Ильин.(Славе) Худо брат, когда ты ошибаешься в женщине и она до конца дней будет портить тебе существование. Но во сто раз хуже, если ты по дурости пройдешь мимо стоящего человека. Я Катю имею в виду. Дошло?

……

Катя. Александр Петрович, когда я его увидела – у меня в груди как будто колокол ударил!

Ильин. Кого увидела?

Катя. Кого? Славку.

Ильин. Вот видишь, а ты сидишь здесь. Иди к нему. А то, знаешь, есть такое словечко: «поздно». Ничего, еще узнаешь! Ты слушайся меня. Самые хорошие советы дают неудачники.

Когда я узнала, что в юбилейный будут ставить Володина, мне стало ужасно любопытно, кто у нас такой смелый режиссер? И кто сыграет?

В спектакле заняты шесть актеров, второстепенных нет…Пьеса маленькая, но ни добавить, ни убавить нечего… все на своих местах…

Меня абсолютно покорила Даша Белоусова-Катя и очень порадовал Илья Древнов-Слава, но… поражаясь тому, как проживаемые ими персонажи удивительно совпадали с тем, как я представляла их во время чтения, я все же ловила себя на мысли, что без главной пары, без Яковлевой-Гармаша, без их – не всегда совпадающих с моим видением – Томы и Александра, не было бы и этих замечательно юных и настоящих Кати и Славы.

Он и Она

и будущие Он и Она…

Катя и Слава совсем не похожи на Тому и Александра. Другое поколение! Но как они на них временами похожи!

И так хочется, чтобы у этих все получилось…

Да, забыла похвалить режиссера!

Все-таки иногда очень здорово, что режиссеры придумывают свои сцены. Два примера, по-моему, очень точного попадания в атмосферу Володинской пьесы, хотя так он об этом не писал:

-Катя и Слава убираются в комнате. Ильин твердо решил устроить праздник для Томы на тот период, пока он будет пребывать здесь. Молодежь в помощь! Не хотя они берутся за тряпки, начинают стирать пыль… и вдруг… музыка! (музыка вообще в спектакле, как всегда в «Современнике», замечательная) Джаз! И сразу другое настроение! Уборка превращается в танец! Недовольство в веселье! Молодость – прекрасная пора!

- Вместо встреч на переговорном пункте, где работает Катя, режиссер устраивает на сцене настоящий каток, рядом с которым телефонная будка. И вот оно волшебство! Ты буквально чувствуешь легкий мороз, коньки режут лед (вот ей богу, очень многие зрители привстали с мест, чтобы посмотреть, а что коньки и впрямь настоящие? Настоящие! Как и счастье героев!)…

Почему-то вспомнились «Покровские ворота», каток на Чистых прудах и подумалось, что Костик в пьесе Зорина чем-то похож на Славика в пьесе Володина…

Так же, как вспоминала почему-то по ходу спектакля какой-то старый хороший фильм с А.Баталовым и И.Макаровой и ее фразу «Ну почему ты тогда так навсегда спрыгнул с подножки трамвая?!»

Хитрая проза жизни может соблазнить лишь тем, что крадет у поэзии. Но, заблуждаясь и погибая (в который раз!), простодушная слепая поэзия то и дело одерживает победу и смотрит сверху на трезвую суетность жизни.

(Александр Володин)


Ильин. Я вот что пришел сказать. Если я не ошибаюсь, вам взбрело в голову, что я, так сказать, неудачник.

Увы, я лично этого не нахожу. Считаю себя полезным членом общества. И, кстати сказать, более полезным, чем вы все, вместе взятые. Так что учтите, друзья, ради вашего удовольствия прикидываться лучше, чем я есть на самом деле, я не собираюсь. Человек должен всегда оставаться самим собой. Самая выгодная позиция. Да, однажды наступает время, когда тянет на родимые места, к старым друзьям. Не получилось? Тем лучше. Запомните: я свободный, веселый и счастливый человек. И еще буду счастлив разнообразно и по разным поводам. Чего и вам желаю. И на том прощайте. (Встал)

Тамара. Саша, я тебя уважаю.

Ильин. Ага, ты меня уважаешь. Ты мной гордишься.

Тамара. Да, горжусь.

Ильин. (Тимофееву) То-то. Что морщишься, главный инженер? Я тебя шокирую?


Зачем в этой пьесе нужны еще двое? Зачем Зоя и Тимофеев?

Неплохие в сущности люди. Володин ко всем – с сочувствием!

Но полета им не хватает! Приземленные они какие-то, что ли…


Он мог бы прожить все эти долгие годы вот с какой-нибудь такой Зоей. И она бы ему все прощала.


Она могла бы найти себе вот какого-нибудь такого Тимофеева. Главного инженера на химическом комбинате где-нибудь в Подгорске, родила бы ему троих детей…


Славик мог бы дружить с Лидочкой…

Катя вполне могла бы устроиться с монтером Ваней…


Но…


-Миленький ты мой, возьми меня с собой…


Я совсем не знаю режиссера. Читала что-то про его постановки в РАМТе. Он даже в нашем городе был и поставил «Ромео и Джульетту» (не видела еще, но схожу)…

Был ли он в зале? Не знаю.

Перед началом у сцены появилась Г.Б.Волчек. Не без волнения, но вполне спокойно поблагодарила всех, кто пришел. Извинилась заранее, если вдруг что-то пойдет не так, упадет или музыка прервется… Ведь спектакль еще только рождается на публике…

Сказала, конечно, про Александра Моисеевича…

И все.

Но то ли потому, что она любит повторять, что «в этом театре каждый спектакль – мой», то ли потому, что Володин – человек ее поколения и она чутко улавливает его интонацию, то ли потому, что Яковлева и Гармаш – ее актеры, а потрясающее попадание в роль молодых , наверное, в какой-то мере ее гордость… То ли эта музыка, то ли декорации… Не знаю…

Но все время было ощущение, что режиссером этого спектакля была и она.

Книга Марины Райкиной, выпущенная к юбилею Галины Борисовны заканчивается рассказом о том, какие потрясающие финалы всегда бывают во всех спектаклях Волчек.

И это правда!

Вот и этот спектакль имеет потрясающий финал!

Весь спектакль мучительное ожидание этого финала!

Мучительное, потому что ТАК ХОЧЕТСЯ, чтобы финал был именно таким! И злишься на них… Ну чего они тянут!


И вот… Город… Фонарь… Одинокое дерево, на ветки которого падает снег…чугунная решетка ворот… дом, где высоко наверху горит окно…


И они наконец нашли слова…


-Я знала, что ты придешь. Я знала!

-Как это получилось – ты, самая хорошая из всех, и полюбила меня.

Восьмое чудо света.

-Восьмое? А еще какие есть?


Счастье – это когда можно положить голову на колени любимой.


-Ничего, ты не пожалеешь.

-Не пожалею, Саша, не пожалею!

-Ничего, ты еще увидишь.

-Увижу, Саша, увижу!


Всё я думаю об одном,

Будто нет мне дел…

Я хочу быть твоим окном,

Чтоб проснувшись,

В него глядел…

Чтобы утром рассвет дрожал,

Чтобы ты на окна дышал,

Чтоб плыла в поднебесье луна,

Человеку ведь нельзя без окна…

(откуда-то)

«Пять вечеров»?

Да, очень трудно написать, про что это…

Разлученные когда-то войной и сложившейся так, как сложилась, жизнью, они замирают в объятиях друг друга, то ли радуясь, то ли страшась за свое счастье…

«Ой, только бы войны не было!..»


-Какое это отношение имеет к нашему времени?


Он говорил, никогда не пророчествуя, никогда не важничая. Всегда пряча глаза и щурясь от непрерывной самокритики. Он предвосхитил постмодернизм, но его творчество не совпадает с этим направлением только по одной линии. По содержанию. У Александра Володина оно всегда божественно. Когда я перечитывал сегодня ночью “Пять вечеров”, я вновь был поражен удивительной, вполне пушкинской любовью к жизни в ее малых проявлениях. И в этом володинский ответ на вопрос о смысле жизни. Надо только вслушаться в слова писателя, не пренебрегать ими в угоду сегодняшнему дню и новой страшной морали. Она долго не продержится. Новая эпоха, может быть, продержится долго, но не новая мораль, когда прежде всего нужно и должно быть богатым и успешным, когда сама жизнь ничего не стоит, стоит только успех жизни.

Пробуждение, утренний хлеб, слова человека, который рядом, и ты его слышишь и понимаешь, и этот человек тебе не чужой... Сама любовь к жизни почти уничтожена. Она у Володина, и это совершенно не мешает ему быть ироничным, без ложной патетики. Он не похож на псалмопевца, и в стихах, и в прозе, и в пьесах — никакой назидательности. Он посмеивается, и все отношения его героев — это не дешевая романтизация жизни, а правда. Александр Моисеевич Володин вышел из войны, и вышел, не минуя тягот коммунальных квартир, и отсутствия пятидесяти копеек на три дня вперед, и болезни, и смерти, и всего-всего. Но при этом он остается писателем, который способен своих героев научить любить жизнь, а не отрицать ее. Потому что жизнь на вилле в восемь этажей среди охранников есть отрицание жизни.

(С.Юрский)


Фотографии и рецензии критиков:

http://www.sovremennik.ru/play/photos.asp?id=36&photo=1

http://www.sovremennik.ru/play/about.asp?id=36&id1=full

  назад  домой